Регина Иосифовна Дериева

Regina Derieva

(b. 7-2-1949    11-12-2013)


Regina Derieva has published many books of poetry, essays, and prose. Her most recent book is Sobranie Dorog: selected poems and essays in two volumes (“Aletheia”, St Petersburg. 2005). Derieva's book of poems in English translation, Alien Matter, is forthcoming from New York based Spuyten Duyvil. Her works have been translated into English, Swedish, French, Chinese, and Italian. A compact disc with her readings in Russian of selected poems was issued in 1999. Derieva's work has appeared in the Modern Poetry in Translation, Poetry East, Cross Currents, Ars Interpres, Salt, Notre Dame Review, as well as in many Russian magazines. She has translated poetry by Thomas Merton and contemporary American, Australian, British, Polish, and Swedish poets. Regina currently lives in Sweden.

Les Murray wrote about Regina Derieva’s poetry:

“Science teaches that eighty percent of the universe consists of dark matter, so called. Regina Derieva learned this same fact in a very hard school. She does not consent to it, though. She knows that the hurt truth in us points to a dimension where, for example, victory is cleansed of battle. Her strict, economical poems never waver from that orientation.” 

cover of the forthcoming book ALIEN MATTER



Poems in Russian




Poems in other languages


Articles in Russian


Other articles






Pilgrim's Star


Site of Nadezhda Kanjuk






… потом стал портиться характер,

слух ухудшаться, зренье падать.

Но что поделать, если в Спарте

ни храма не было, ни сада.

Но был закон, иначе пропасть,

куда выбрасывали мусор…

А голуби клевали просо,

а девушки гуляли в бусах.

И девушки желали денег,

как птицы мира на плакате.

И кто вязал обычный веник,

век проводил в чужом халате.

А кто хватался за бумагу,

того силком влекли к обрыву.

И власти выдавали брагу,

и ухмылялись стражи криво

на пустырях, когда шли строем

подростки к кругозору Спарты.

И мир был заново отстроен

и занимал почти всю карту.

Жизнь стала лучше, а натура

дичала и не привыкала…


Слепой ходил по карте хмуро,

глухому море отвечало.





...then the character started being ruined,

hearing got worse, vision fell off.

But what to do if in Sparta

there were no temples or gardens?

But there was the law, otherwise there’d be

the precipice where they threw out the trash.

The pigeons pecked at millet

and the girls strutted wearing beads.

And the girls wanted money,

like birds of peace on a placard.

The person who tied together a common broom

spent an age in someone else’s dressing gown.

and the authorities gave out homemade beer

and the guards leered crookedly

in the deserts, where the young men

marched in formation for the prospects of Sparta.

The world was built up anew

and took up almost the whole map.

Life became better, but nature

ran wild and couldn't get used to it.


The blind sullenly walked the map,

the sea answered the deaf.



                Translated by Richard McKane






Всю жизнь

я искала


И он появился,

чтобы сказать:

«Я не ангел!»





All my life

I sought

an angel.

And he appeared

in order to say:

"I am no angel !"


           Translated by Kevin Carey      






Теория вербовки



Сукины дети


с камнем за пазухой

и швыряют его

всю свою жизнь.


сукиных детей


с гранатой за пазухой,

чтобы все разорвать

на куски

и оставить потомкам


еще дымящиеся потроха

сукиных детей.




Theory of Recruiting



Sons of bitches
were born
with hearts of stone,
cherishing this stone
all their life.
Children of
sons of bitches
were born
with hearts of grenade,
in order to
blow to pieces
and to leave as a message for their descendants –
(still smoking entrails)
of sons of bitches.


Translated by Kevin Carey      







Незачем было учить язык

чужой страны,

он все равно не мог


Незачем было знать,

где расположена

Италия или Англия,

туда еще не ступала

нога человека.

Незачем было жить

среди зверей Ноева ковчега,

только что сожравших

последнего голубя мира,

а заодно и Ноя

с его добродетельной


Незачем было стремиться

к земле,

которую омывают,

по слухам,

только мед с молоком.




It was not necessary to study

the language

of a strange country;

anyway, it would be of no help.

It was not necessary to know

where Italy or England

is located;

travel was obviously

out of question.

It was not necessary to live

among the wild beasts

of Noah's ark,

which had just devoured

the last dove of peace,

along with Noah

and his virtuous family.

It was not necessary to strive

for some holy land

awash in milk and honey,

according to rumor.


           Translated by Kevin Carey      







Еще один

клочок бумаги,

уплывший со стола

в бутылке

с криком о помощи.





A poem

is just one more

scrap of paper

that has sailed off the table

in a bottle

with a cry for help.


Translated by Kevin Carey      









Век железным был, стал ржавым,

весь в коррозии, как нож.

С острием тупым державы,

что миры бросала в дрожь.


И обломок стали тусклой

чистят бережно песком,

напрягая страшный мускул

первобытным рычагом.



The age was iron: it's gone to rust,
corroded over like a knife,
the edge of naked power lost
that had worlds trembling for their life.


A shard of dingy steel remains.
they carefully polish it with sand,
and the awful muscle strains,
with primal impulse, at the hand.


            Translated by Alan Shaw





Мне не там хорошо, где я есть,
и не там, где бываю, а там,
где покоя и воли не счесть,
то есть волн, то есть места, где сам
состоишь из свободы, чей вид
обращает Горгоной толпу
в камни, гальку, песок… где зарыт
смысл жизни, что даже на пу-
шечный выстрел к себе никого
не подпустит. С заоблачных недр
льется свет, льется цвет – торжество
золотых купидонов и Лед.
То есть блеск, то есть шелк, то есть мёд,
то есть благо, и трепет, и зов.
То есть все, что живет для свобод
и при этом не требует слов.




I don't feel at home where I am,
or where I spend time; only where,
beyond counting, there's freedom and calm,
that is, waves, that is, space where, when there,
you consist of pure freedom, which, seen,
turns that Gorgon, the crowd, to stone,
to pebbles  and sand . . . where life's mean-
ing lies buried, that never let onecome 
within cannon shot yet.
From cloud-covered  wells untold
pour color and light, a fete
of cupids and Ledas in gold.
That is, silk and honey and sheen.
That is, boon and quiver and call.
That is, all that lives to be free,
needing no words at all.


        Translated from the Russian by Alan Shaw







Что временем считать — чердак, барак, тюрьму,

границу, подлость, злость, киоск газетный, власть?...

Оно тому пятак, оно сапог тому,

кто выгреб жизни жар или хотя бы часть.


Но бабочки крыло, как детская ладонь.

Но горлица полна прохлады, как волна.

И повторяет звезды на земле огонь.

И лестница из сна Иакова видна.


Как страшно время, как отодвигает Свет.

Как требует игры и втянуто в игру.

В нем нет секрета — вот единственный секрет

любого срока, что прорыл кротом нору.


Настолько не по мне, настолько ни к чему,

что выбраться должна отсюда не назад

и не вперед, а вверх. По строчкам. По письму,

заброшенному в синь, закинутому в Град.




What kind of thing is time — an attic, a barracks, a jail,
a borderline, a dirty trick, an evil, a newspaper, a sovereign?...
For him who has shoveled out the burning coals of life,
Time is a boot, a dime.

But the wing of a butterfly is like the hand of a child.
And the turtledove is as cool as a wave.
And fire repeats the stars on earth.
And we can see the ladder from Jacob's dream.

How frightening is time: it pushes the Light away.
How it insists on playing and is tangled up in play.
It has no secrets — that is the only secret
of any span of time, digging a tunnel like a mole.

It is so alien to me, so far from having any use,
that I must climb out of here not backward
and not forward, but upward. Upward, on lines of verse.
On a letter tossed up into the blue, tossed up into the City.

                 Translated by Ilya Bernstein





Летучей звездой и слезой ли займусь,

утру небосвод и лицо ли…

Прощай наша юность бездонная, пусть

ей памятник будет из соли.


Ничтожное знанье о свойствах угла,

о крепости тыла и брега.

Нам зренье прожгла ледяная игла.

Пусть памятник будет из снега.


Нам слух обрубили, обрезали речь,

умножили казни, чтоб крепла

надежда и вера на огненный меч.

Пусть памятник будет из пепла.




Whether I turn to the shooting star or the tear,
whether I wipe the sky or my face...
Farewell to our youth, our bottomless youth —
let its monument be of salt.

A worthless knowledge about the properties of an angle,
about the strength of the rear and the shore.
Our vision has been burned by a needle of ice.
Let the monument be of snow.

Our hearing has been cut, our speech has been sliced,
and the executions have multiplied, in order to nurture
hope and faith in the sword of fire.
Let the monument be of ashes.

                       Translated by Ilya Bernstein







Кентавра часть отброшена. Глава

стоит на постаменте, зеленея,

как фетовская майская трава

и беглое пространство вкупе с нею.

Не спрашивает Бог, была ли тварь,

как спрашивает тварь всегда о Боге.

Ты там теперь, заносчивый кустарь,

где творчеству не надо делать ноги.

Ты там теперь, где стали с медью нет

ни в голосе, ни в жесте, ни в поступке.

А лишь перо и пух на каждый метр,

на каждый ветр, восторженный и чуткий.



The cast-off remnant of a centaur, on
its pedestal the head sits, turning green,
like Fet's May grass under its little sun,
with fleeting space around and inbetween.

God doesn't wonder, was the creature there,
the way the creature wonders about God.
Where you are now, brazen artificer,
creation needs no legs, and goes unshod.

Where you are now, there is no brass in feet,
no steel in voice, or gesture, or endeavor;
only the purest fluff, to every beat
and every breeze ecstatically aquiver.


Translated by Alan Shaw






Речь идёт
об очень важном.
О слишком важном,
чтобы молчать.
Речь идёт
о тишине.



            Notre propos
            est important.
            Car c’est important
            de garder le silence.
            Notre propos,
            c’est le silence.






  С человеком нельзя говорить
на одном языке.
С человеком можно молчать
по вертикали,
как с горой или


            Il n’est pas possible
            de parler avec quelqu’un
            en recourant au langage.
            Mais avec tous, il est possible
            de garder le silence,
            en suivant la ligne verticale,
            telle une montagne,
            telle une cathédrale.





В безмолвии больше
нюансов, чем в речи,
и можно читать по глазам.


            Le silence
            qu’on peut lire dans les yeux
            est plus nuancé que parole.







За дверью никакого
рая нет, но он
всё равно есть.
И в окно залетают
бабочки снега.



            Derrière la porte
            il n’y a pas de paradis,
            et cependant le paradis existe.
            Et un papillon de neige
            vole à la fenêtre.





Понять молчальника
значит замолчать
и молчать вместе с ним.
Узнать молчальника
значит узнать
тишину, в которой
даже полёт ангела –


            Comprendre quelqu’un
            qui a fait voeu
            de silence
            veut dire
            se retirer dans le silence
            et être silencieux
            avec soi-même.
            Reconnaître quelqu’un
            qui a fait voeu
            de silence,
            cela signifie d’apprendre le silence
            en quoi même
            le vol d’un ange
            est un cri.



Регина Дериева, Из книги «Обучение молчанию»

Les derniers 5 poèmes, de: Dans le Silence la Louange”. Traduction par le Père Paul Sylvestre  






Черное зеркало


Отполируй кусок гематита,

и это черное зеркало превратится

в окно, для каждого

китайского императора.

Пока тот занимает свой трон.



Отполируй кусок гематита,

получится черное зеркало,

в которое смотрятся вдовы

китайских императоров,

пока те занимают свой трон.



            Espejo negro

Pule un trozo de hematita
surgirá el espejo negro
reflejando una ventana.
A través de ella emperadores chinos miraban
mientras tenían prestado el trono.




Pule un trozo de hematita
surgirá un espejo negro.
En el espejo se ven la viudas
de los emperadores chinos
mientras tenían prestado el trono.


             Trad: Lasse Söderberg






Ястреб с лицом против ветра. И взор

ястреба, неутоленный бесстрашьем,

смотрит, как вписана местность в простор

кругом, приподнятым вьющейся башней,


каменным лесом. И круг себе сам,

сам себе строчка и сам себе точка,

падает, небо согнув пополам,

смертью, счастливою для одиночки.


The Author reading this poem, here  




Foreword to the Inland Sea and Other Poems (The Divine Art, South Shields. 1999)

The poetry of Regina Derieva is an outstanding and unusual phenomenon.  It corresponds to the poetical experience of Mandelstam, Tsvetaeva and Brodsky, and at the same time keeps pace not only with contemporary Russian but also perhaps world literature.  Regina Derieva is a modern poet who employs not only traditional but also free verse. Yet she writes out of time, or rather, in the time of the Old Testament and Revelation.  While reading Regina Derieva's poems, it occurred to me that tradition is something greater than only poetic tradition.  Her poetic creations call to mind the Word -- Psalms and Prophets, and especially the parables of the Gospels.
          Following elevated models, Regina Derieva sets in motion secret resources of speech, discovering its paradoxical nature.  Lively beat of dictionary, unexpected substitution of notions and interchange of bitterly re-interpreted quotations give her poetry profundity, and quite often, epigrammatical precision. Her images are rather capricious and elusive, at first sight even accidental; but this is deceptive accidention, which is only the other side of necessity.
          The world of Regina Derieva is our world, having reached a deadlock, our world, having moved away from God a great distance, such a distance that perhaps even God cannot easily overcome it.  It is the concentration camp zone, where space is turned into emptiness, and time turned into disappearance.  In such a perception of the world, Regina Derieva is not alone in our era.  But her poetry can be described as particularly non-sentimental and hard, which is guaranteed by faith (not too frequent nowadays).  Contemporary jargon of war and death collide, in her poetry, with the old language of freedom and life; absence of meaning converts into tense expectation of meaning, and consequently, into its clandestine presence; adjectives --  "mortal" and "immortal" -- again require authentic significance.
          The works of Regina Derieva -- prominent poet, essayist and prose-writer of the modern Russian Diaspora - should find readers beyond the bounds of the Russian language.


Tomas Venclova        

Professor of Slavic Languages and Literature at Yale University.        

Contributor to The New York Review of Books and The New Republic        


In a letter of July 24, 1990 to the poet, Joseph Brodsky wrote about Derieva's poetry: "The real authors here are poetry and freedom themselves." This letter can be read here.